«Всего пять грёбаных минут!» — стучали каблуки Елены. Стучали так, что спящим пассажирам поезда снилась кавалерийская атака.
«Девушка, не торопись ты! — крикнула ей сморщенная, маленькая размером с жёлтый флажок, бабка-проводница, — Пока звезду не выковырим, не поедем».
— К… К… К-какую звезду?
— Терпение. И спокойствие. Слыш?
По внутренностям СВ-шного вагона кто-то шёл. Шёл и стучал чем-то гулким по ручкам каждого купе.
Тук.
Бум.
Тук.
Во втором часу летней ночи на перон вывалилась слабо узнаваемая рок-поп-звезда в темных очках, в черном пальто и в седой бороде. С гитарой-колотушкой.
— Бо-ожечки! Вы что тут, спирт везёте?! — воскликнула Лена, когда открыла дверь своего купе.
Сидящий в полутьме мужчина молчал. Подошла проводничка и разрулила, как могла:
— Так они ж мою наливку пили. Фирменную. Всё включено. Хошь, и тебе подключим?! У артиста повод был печальный — сочинятель всех его песенок умер... г-год назад...
— Да как вы… Если он, — ткнула в сторону попутчика Лена, — тоже пьян, я требую другое купе!
— Милая, нету мест, нету-у. Хошь поменяемся?! Я с ним сладко посплю, а ты чайку нам принесешь…
Лена села напротив полностью затемнённого мистера Х. Вздохнула с ненавистью ко всему миру и собралась что-то сказать, но ротик её так и остался пустым и раскрытым… надолго…
Потому что попутчик что сделал? Пра-авильно: щёлкнул выключателем и сказал прекрасно поставленным голосом:
— Лена, здравствуй.
— А… Ну… Конечно… Ущипните меня семеро… Привет, Бажен… Скажи честно… А… — Лена металась по своей полке, махала руками, словно вопросы, которые её одолевали, были тундровыми комарами, — ты… с этим бухал? Т… Ты его привёз? В наш Пердищенск? А… У него же концерт тут завтра… А ты… Ты почему не вышел?… Воздух же… Могила… — выдох-догадка, — ты… Просто не захотел…
Бажен улыбнулся.
— Лена, как всегда, сама спрашивает…
— И сама же отвечаю… За столько лет ничего не поме… А за сколько, кстати? Ааааа! — Лена вскрикнула на весь вагон, поджав ноги. Дальше шёпотом, сама себе затыкая рот:
— Трид-цать лет…
Она положила подбородок на коленки и причитала эту цифру, будто забыв о существовании Бажена.
Ему казалось, что женщина в срочном порядке скачивает воспоминания сразу пятью модемами.
— Лен, очень рад тебя вид…
— А я маму сегодня похоронила, да…
— Ой, мои соб…
— Да, всё… Я теперь тоже могу…
— Чего можешь?
— Могу не хотеть выходить… на этой станции…
Прошло, наверное ещё лет тридцать. Да нееет, конечно же минут. За это время какая-нибудь остановка или бешеная громкая Маня с корзинкой пива и чипсов были бы очень кстати. Но увы…
Лена снова зазвучала:
— Ты Ольку мою помнишь? Пятого родила. Я не про август… Да… Ты вообще помнишь, как мы познакомились? Ты к нам с Олькой в школе подошёл. Я в твою сторону и не смотрю. Знаю, что все пацаны по её чёрную косу всегда. Слышу: «Давай дружить». Ну, думаю, топчик подкатов прозвучал. Подайте дневничок — запишу… Олька молчит-молчит, потом ка-ак выдаст: “Говори громче. Она не только кривая, но и глухая” Ну, любимая подруга же, что с ней взять.. А батюшки, оказывается — это ты по мою душонку или чо там тебя привлекло…
— Лен, я всё помню прекрасно. Помню даже в чём ты была…
— Ну блин понятно в чем, Ватсон — в школьной форме…
— Нет. Не только. Сверху на тебе была алая кофта с валанами на манжетах. Окантованы они были золотистым люрексом…
— Ё-обушки-воробушки! Простите — я только с поминок… Ну и память у тебя, Баж… Жёсткий диск…
— Да, но познакомились мы с тобой раньше. Совсем детьми. В поезде. Только в том… без кондиционеров, одноразовых тапочек и телевизоров. Скука страшная…
— Сериал «Эсэсэр с верхней полки», помню такое. Иногда кто-то громко: «Сейчас будем Волгу проезжать». И мы детишки со всего вагона…
— …выскакиваем в коридор, виснем подмышками на поручни и ждём.
— Ждём, чтобы завизжать!
— Да! Но круче мостов были тоннели. Потому что в тоннеле… Одна девочка…
— Я что ли?
— да-да, та самая девочка из соседнего купе от страха берет меня за руку. Мы напряженно ждем. Ждем свет. И как только солнце… рука моя снова… обнимает пустоту.
— Извини, я уже старуха, мне такое можно и не помнить…
— Ну как же, а музыкант в моем купе?! Он стихи писал жене своей. А мы с тобой его просили нам показать…
Тут она зарылась лицом в колени полностью — сверху остался только фонтан из химических кудряшек. Прямо от туда Лена промычала:
— Так всё… Всё, Бажен, лучше остановиться… Остановиться потому что… Потому что надо спать…
Лена начала нервно снимать серёжки. Одна упала под стол. Лена полезла её искать…
Чертыхнулась из-под стола. Видимо, не нашла, взяла полотенце, вышла. Когда вернулась, заметила, что серьга найдена. Снова села в защитную раздраженную позу.
— Не помню, как тебя я там… трогала… Помню маму твою со всеми вытекающими… Мы когда в вашем купе сидели, она прямо при нас на верхней полке что-то откупоривала, а потом сверху на нас объедки падали и по стене вино лилось… Зачем вот ты это взворошил?
— А бутылки помнишь?
— Какие?
— Пустые. Они в нашей урне не умещались, и мы их по всему поезду… размазывали-прятали…
— Господи…
— Ты боялась, что проводница нас поймает…
— А ты один ничего не боялся у нас… мне потом от родителей та-ак влетело…
— Из-за бутылок?…
— Из-за тебя!… И потом еще влетело… и влета-ало… влета-ало… и в седьмом… и в девятом… В общем, против они были… решительно против… следили… орали… Каждая прогулка с тобой — тест на креатив… Куда я пошла… кто там будет… Хорошо хоть Олька выручала… Она всегда меня спасала… Но только в пределах Педрищенска… Люблю её сил нет…
— Ты рассказывала, что отец тебя однажды… ударил… Но… За что именно?
— Да… было дело… Я одна… как-то включила музычку медленную и… Начала переодеваться, но… так и заснула сидя на диване. Зима. Темнеет рано… Проснулась от звона в ухе… Батя херакнул меня спящую… Как заорёт: «Вы чем тут занимаетесь?! Где он?! В погребе спрятался?»… Даже перед смертью не извинился…
Вспоминая это, Лена пыталась аккуратно задвинуть туфли под полку. Не получалось. Туфли падали на бок… Гремели…
Бажен всё-таки решился нарушить тишину, но сделал это таким тоном, что лучше бы не решался:
— А… Мне за это… как-то извиняться… нужно?…
Лена уже давно переключилась с туфель на картонку меню. Швырнула её на стол, и закричала:
— Да нет же, нет, да… Не знаю… Это всё мои тараканы… Мои, понимаешь? Думала: похоронила их вместе с предками… А они — вот они, в наследство перешли! Как же вы все меня… затук… тукали!!!
На этот раз администрация поезда не подвела. В купе нарисовалась вагонопримирительница. Лена с Баженом привычно подняли головы вверх — туда, где у обычных людей голова. Ан нет. Заговорили снизу:
— Держите! Смазка! — с этими словами проводница поставила на столик мутную жидкость и парочку хрустальных напёрстков.
— Очень кстати, кстати… — буркнула Лена.
Дверь закрылась, и Лена жестом показала: наливай, мол.
— Лен, я не пью. Весь полтинник ни капли…
— Спорт?
— Спорт-тивный интерес…
Пока Лена отпивала мелкими глоточками и прокашливалась, Бажен воспользовался случаем, чтобы сказать хоть что-то длинное:
— Слушай, у каждого из нас накопилось по несколько горчичников друг на друга…
— Бажен… кхм… о каких, блин, горчишниках речь? Ну скажи, ну откуда у тебя горчишники на меня? Мы с тобой… не целовались… в любви не признавались… за ручку вишь — ты говоришь, что держались… но… я не помню… откуда горчишники?!
— Помнишь Таньку Осипову?
— Кто ж не помнит эту шмару городскую!
— Почему ты так…
— Потому что она дружила с Юлькой Ступиной.
— И что это доказывает?
— Ну Юлька же тоже шмара…
— А… ну, логично… В общем, мы с ней один раз на крыше школы рассвет встречали. Она прислонилась ко мне… Я её обнял с такой тоской… Я подумал: почему нельзя вот так вот с Леной тут сидеть?! Почему с Танькой можно, а с Ленкой фиг… Неужели всё только из-за… матери моей…
Лена приблизила своё лицо к Бажену и посмотрела на него взглядом уставшего психотерапевта. Произнесла по буквам:
— Потому… что… Танька… шмара!
— Глухая же ты, а не я, — улыбнулся Бажен, как бы вытирая как бы забрызганное её слюной лицо.
Впрочем, теперь уже он повернулся, подняв ноги на полку. Начал беседовать как бы и с Леной. Но больше с воспоминаниями. Там, на двери, было зеркало. Лена тоже смотрела в него. На него. Фонари ритмично поджигали то кудряшки, то бобрик, то кудряшки… В отраженном виде боль — не такая уж и боль.
— Я тогда, после крыши этой, решил стать самым офигительным на свете мужиком. Чтобы все-таки… тебе… понравиться…
— Бажик, понравиться и доказать — это как… капуста… И шрифт! Ну ты… да… постарался… гитара, группа, отличник, олимпиады, стихи… ты мне их носил тетрадками, блин… тетрадка в неделю, Карл…
— А ты… их читала?
— Нет конечно, ты чо… Кто из нормальных девочек читает стихи про себя? И… нет-нет-нет… Не говори, что все! Что… все?
Они наконец-то рассмеялись вместе.
Бажен продолжил изливать:
— Знаешь… Я когда насовсем уехал, когда с первой, назовём её так, женой познакомился, всё было как по нотам… Вот тебе поцелуи, вот тебе интим, вот тебе влюбленный взгляд и опа… Вот уже мы и живём вместе… И мне тогда от этой скорости… как-то… не по себе стало… Я ведь за тобой три года бегал… А тут… через месяц кто-то уже на кухне картошку от мундира метровым маникюром очищает… Подходишь к этому кому-то, обнимаешь и думаешь: верните мне мою юность… Жизнь без первого поцелуя…
— Ой… Как это… без первого?
— Да так… Первый поцелуй в двадцать лет — это не первый… Это… Запоздалый…
Бажен подумал, что Лена сейчас снова заорёт. Но… несколько вёрст подряд пауза уже не нуждалась в экстренном прерывании.
— Ба-ажи-ик… спишь?
— Нет, Лен, не сплю…
— А налей мне еще этой… мутоты подключенной… а я тебе за это… ммммм… — тут она постучала чайной ложечкой по бутылочке, — свою историю расскажу!
Бажен гибко развернулся к столу и наполнил рюмку изящно положив бицепс на своё джинсовое колено. После привычного ритуала микро-глотков и макси-кашля, Лена продолжила с легкой хрипотцой:
— Ну… про тебя-то Интернет всё знает… кстати, я вапщета карточкой твоего банка пользуюсь — это в зачёт?!
— В зачёт конечно!
— Ну во-о-от… С этим своим афигительным мужиком ты, знам-дел, перестарался… Ну просто каждая собака на меня гавкала: ты чо такому парню не даешь… Ты чо от такого золотца воротишься… Продавщицы ё-моё, билетёрши, друзья родителей… буд-то потрындеть им не о чем… придут в гости и давай снова-здарова… Почему вы против Ленки с Бажкой… Он вот смотрите… Там приз получил… тут получил… город представляет… область представляет… в Москве выступил… девчонки ему фартуки подставляют фломастером расписаться… Ну прямо Ласковый Май… Педришенский… Даже через Ольку мою какая-то дрянь вопрос передала: не свободен ли ты… Свободен! Иди! Целуй, трахайся, пиши стихи килограммами! Я же тут не при делах! Поэтому я и свалила! Весть город меня достал!
Пока Лена сама себе наливала, Бажен спросил:
— А ты кстати где выходишь?
Глоточки, кашель и…
— Не скажу! Лучше слушай сюда теперь про мою… несбычу…
Я по жизни не только некрасивая, но и с мозгами у меня… не очень. Я… Секретутка… Я пошла…
— Погоди, по-моему единственный, кому ты не нравишься — это ты сама.
— Во-первых, перебиваю тут я. А во-вторых, ещё два человека (авторитетные люди!) проели мне плешь про моё уродство. Уважайте память их, сударь. У одной из них ещё даже… могила не остыла. В общем… Я пошла по рукам… Не в фигуральном смысле… Спала не с боссами, а с их подчинёнными… Кто-то считал это доступом к начальственному телу… Многих в принципе возбуждала ситуация… Ты как бы шефа в моем лице… поимел…
Все-е-е все все женатые…
Все… глаза по утрам прятали…
Я даже на курсы специальные ходила… Все удивлённо охали… Ночью клялись, что ничего такого у них в жизни и близко не было… А утром увидят меня и… снова отворачиваются…
Да… Точно… Вот моя несбыча: утренняя улыбка мужчины… И поцелуйчик чтобы миленький… В нос…
Однажды у меня был босс — финдир огромного банка. Баба. Мы поехали с её водителем на речку и там она меня вознамерилась каким-то образом… изнасиловать… Здоровая такая бабенция… Хорошо водитель… По должности должен был меня держать… А по долгу… её удержал… На следующем корпоративе я ему дала… в знак благодарности… А ещё через корпоратив он уболтал меня на тройничок… С бухгалтером… В кабинете этой бабищи… Как бэ отомстили ей так…
И ты знаешь… Бухгалтер был единственным, кто наутро в офисе мне улыбнулся. Смущался… Но… Легко как-то… словно мы теперь… Единомышленники…
А потом я… забере… мене… менела…
И я до сих пор не хочу выяснять от кого из них Ксюха моя…
Лена снова налила… Но уже не пить, а смотреть сквозь рюмку на фонари, огни деревень, да на первые зачатки рассвета.
Поставила с решительным стуком напёрсток на столик и завершила свой исторический экскурс:
— Будем считать — от обоЕв…
Вот такой, Бажик, у меня горчишник… Кто у кого юность спёр — это ещё большой… Вопросик… Кто кому взрослость испортил… Где найти этот… Ответик…
Лена выпрямилась и пристально посмотрела Бажену в глаза:
— Ну не хотела я тебя, Бажен! Не стоИт у меня… ни на тебя, ни на банк твой, ни на килограммы стихов. Бывает же такое?!
— Бывает!
Этот ответ Лена угадала по губам. Потому что прямо сейчас в окно купе что-то сильно вдарило. Потом ещё и ещё. Это был не обычный град. Тысячи гномов лупили по вагону своими кирками-колотушками так, что разговаривать было бессмысленно. Лена зарыла лицо в подушку и испуганно вздрагивала. Многие, очень многие кучеряшки были седыми. Её хотелось обнять… Но ведь нельзя… наверное…
Вместе с последней градиной поезд замер посреди нигде. «Аварийная остановка. Оставайтесь на своих местах и соблюдайте спокойствие». Как русский человек реагирует на такие послания? Правильно: половина поезда уже на насыпи. Нервно курят.
Тогда и наша «непарочка» решила выйти. От проводницы услышали обрывок: «… Пока начпоезда все лично не обойдет, не поедем…»
Бажен спрыгнул первым. Насыпь и поле светились. Словно ребенок, поверх нормальной дорогой живописи, накалякал фосфорной краской ковер из градин. Бажен машинально протянул Лене ладонь. Она машинально на неё оперлась. Туфельки полностью погрузились в быстро тающие овальчики льда.
— Красиво, — сказала Лена и выдернула ручку из клешни качка-интеллектуала.
Многие пассажиры вслух расстраивались из-за того, что нет связи — как теперь рилсы отправлять?! Поездное начальство сонно искало дырки и трещины.
Вдруг раздался истошный Ленкин визг. Так женщина в солидном возрасте отреагировала на льдинку, запущенную ей под ворот.
— Ах… Ты… Ленин, блин! — кричала она убегающему Бажену. Попыталась догнать, слепить из градин снежок и запустила в него просто пучок ледяных брызг. Сразу получила такой же в ответ.
— Ленин! У тебя и кличка была — Ленин! Ты помнишь?!
— Помню!
Перестрелка не останавливалась. С точки зрения пассажиров средних лет это были два седых чудика. А молодежь, глядя на них, равнодушно констатировала: Ленин — жив.
— Помнишь, значит… А теперь… Забывай! Забывай, я сказала…
И снова брызго-снежок ему на бобрик!
Бажен поднял руки, дескать, всё-всё, забыл-забыл. Потом он затянул Лену обратно в вагон, уже не устраивая по поводу каждого к ней прикосновения мысленный танец живота.
Поезд тронулся.
Вернувшись в купе, они отряхивались, смеясь. Повспоминали что-то ещё бегло. Проводница принесла горячущий чай, не спрашивая. Шепнула Лене:
— Туфли давай. Посушу.
Чайная пауза с прихлёбываниями из памяти. Что может быть прекра…
— Бажен…
— Мм?
— П-почему… Почему твоя мама… пила?
Нужно было дать ему время. Поэтому Лена достала из сумочки несессер и начала раскладывать на столике щётку, пасту, кремчики…
Но Бажен почти не думал:
— Потому что мой брат прожил всего десять часов… — кремчики, паста, щётка засобиралась обратно в несессер, — и спасибо, что спросила, Лен. Слушай, а
сколько Ксюше лет?
— Двадцать… Знаешь, есть такая теория, что природа через поколение отдыхает… а ещё через поколение… извиняется…
Так вот…
Моя Оксанка — это официальное извинение природы.
— Красивая?
— Очень!
— Вся в мать.
После этих слов между ними началось что-то типа гонки улиток: то один переместится на пять сантиметров к выходу. То другой…
Так они худо-бедно доползли до середины полок. Вдруг… оба синхронно вскочили, бормоча в унисон одно и то же:
— Я выйду, чтобы ты переоделся/лась…
Столкнулись чем только можно и нельзя. Лихорадочно обнялись и целовались… Целовались… Стоя… Лет тридцать, наверное… Шучу — минут, конечно. Хорошо хоть машинисту померещился лось на рельсах. Вдарил коротко по тормозам в нужный момент. Чтобы все, кто сейчас стоит, грохнулись на одну из полок… И доделали бы вот это своё… младое дело…
Тело Ленкино, после дела этого изрекло последний на сегодня вопрос:
— Дети есть?
— Внуки есть…
Если бы вам хватило наглости заглянуть утром в это же купе, вы бы увидели там:
на полу — растоптанный в хлам несессер.
На столе — две забытые серёжки.
На полке — сладко спящий полураздетый мужчина… обнимающий пустоту.
PS
Поезд стоит. Лена ступает по коридору в тапочках. Левой рукой прижимает к груди чемоданчик с колёсиками. Напротив проводницкой находит свои туфли на батарее. Одну кладёт на чемоданчик. Придерживает её подбородком. Пока на цыхпочках доходит до выхода в тамбур, дует во вторую туфлю, чтобы остудить.
И вот в таком виде она предстаёт в тамбуре перед проводницей. Та преграждает ей выход:
— Бегёшь?!
— Бегу.
— Не пущу!
— Да что вы?!
С этими словами Лена бросает через проводницу две туфли и чемодан. Потом хватает её под мышки, чтобы отодвинуть. Раздаётся дикий хохот, от которого даже вокзальные голуби взлетели.
— Дура! Я же щекотки боюсь!
Они обе смеялись. В том числе над тем, как Лена скакала по перону. Тапки одноразовые никак не хотели слетать.
(с) Слиньков Дмитрий
